Сказки

Никто в доме не знал, что на самой верхней площадке лестницы, за железной дверью, есть выход на крышу. Женя узнала это случайно, когда папа взял ключ и сказал, что пойдёт проверить старую антенну, которая опять шумит по вечерам.

Женя пошла с ним. Дверь скрипнула, и они оказались на крыше — плоской, широкой, с трубами и проводами. Солнце уже садилось, и город внизу зажигал окна одно за другим, будто кто-то рассыпал по земле маленькие искры.

Папа возился с антенной, что-то подкручивал и бормотал под нос. А Женя смотрела вниз, на темноту, которая наползала на дворы, на деревья, на детскую площадку. Раньше от одного вида этой темноты у неё внутри всё сжималось. Но здесь, на крыше, темнота выглядела иначе — не как стена, которая наступает, а как большое мягкое одеяло, которое город укладывает на себя перед сном.

Женя заметила рядом кусок медной проволоки и обрывок фольги от старого чайного пакета. Она подобрала их, скрутила проволоку кольцом, обмотала фольгой — получилось что-то вроде маленького блестящего фонаря, хотя внутри не было ни лампочки, ни батарейки. Просто вещь, которая ловила остатки закатного света и держала его в себе.

— Что это у тебя? — спросил папа, не отрываясь от антенны.

— Держатель света, — сказала Женя и покрутила фонарь в руках. Фольга вспыхивала то розовым, то золотым, и от этого темнота внизу казалась не пустой, а просто более тихой частью того же самого дня.

Она решила, что теперь, когда в комнате гаснет свет, можно взять с полки любую блестящую вещь — колечко от фольги, монетку, значок — и подержать её в руках, вспоминая, как темнота на крыше была похожа на одеяло, а не на стену.

— Женя, папа, обедать! — донёсся снизу голос мамы, и эхо покатилось по трубам и крыше, отражаясь от антенны, которая наконец перестала шуметь.

— Идём, — сказал папа. — Только осторожно на лестнице, там свет...

Кто-то стоял перед дверью и не заходил.

Слава узнала эти ботинки через щёлку — рыжие, с зелёными шнурками. Это был почтальон, дядя Гоша, который приносил письма и газеты уже сто раз, но сегодня почему-то топтался на пороге, не решаясь постучать.

— Заходите же! — крикнула Слава через дверь, но тут же прикусила язык. Ведь у неё был секрет, и она совсем не хотела, чтобы он раскрылся раньше времени.

Дело в том, что завтра у бабушки был день рождения, и Слава задумала настоящий сюрприз: вырастить на балконе целую грядку бархатцев, чтобы утром поставить горшок прямо на бабушкин подоконник. Рассада уже стояла на балконе, в маленьких стаканчиках из-под йогурта, и очень нуждалась в поливе именно сегодня.

Дядя Гоша всё-таки постучал, отдал письмо и ушёл, а Слава ещё долго стояла у двери, думая о том, как странно всё вышло. Ей самой стало не по себе, стоило представить лестничную площадку и тех, кто может там оказаться — незнакомых людей, у которых непонятные лица и непонятные намерения. Она не любила, когда в дверь звонили те, кого она не знала. Живот сжимался, будто в нём завязывался узелок.

Но сейчас было не время думать об узелках — рассаду нужно было спасать. Слава взяла лейку и вышла на балкон.

Здесь пахло землёй и чем-то зелёным, живым. Маленькие ростки бархатцев тянулись к солнцу тонкими стебельками, и Слава принялась за работу: аккуратно поливала каждый стаканчик, поправляла листочки, которые примялись за ночь, разговаривала с растениями, будто те могли её слышать.

— Расти скорее, — шептала она одному ростку. — Бабушка так удивится.

Руки были заняты, пальцы пахли землёй, и мысли о лестнице, о звонках в дверь, о незнакомых людях куда-то отступили, будто их сдуло ветром с балкона.

Вдруг снизу, с соседнего балкона, послышался голос:

— Ой, а можно мне тоже такую рассаду? У меня тоже бабушкин день рождения скоро!

Это была соседская девочка Аглая, с которой Славой иногда играла во дворе. Аглая перегнулась через перила и с восторгом смотрела на зелёные ростки.

— У меня всего шесть стаканчиков, — растерялась Слава. — Мне нужны все, для бабушки.

— А мне нужен хотя бы один! — не сдавалась Аглая.

Обе замолчали, разглядывая рассаду. Каждая хотела одно и то же, и никто не собирался уступать.

Слава подумала немного, покрутила в руках лейку и вдруг предложила:

— А давай я отсажу тебе один росток в отдельный стаканчик? У меня есть запасная земля в пакете. Если полить сейчас, к вечеру он приживётся.

Аглая обрадовалась, и они вместе, стоя по разные стороны балконного ограждения, пересаживали крошечный росток бархатца в новый дом. Руки были в земле, работа шла своим чередом, и Слава даже не заметила, как за это время во дверь позвонили дважды — приходил сосед за инструментом, и мама сама открыла, без всякого страха. А Слава была на балконе, среди зелени, и её узелок в животе давно развязался сам, потому что руки были заняты важным делом, а голова думала только о цветах.

Вечером, когда рассада стояла аккуратными рядами, готовая к завтрашнему сюрпризу, Слава вдруг заметила: дверной звонок больше не казался ей чем-то тревожным. Просто звонок. Просто кто-то пришёл. А если страшно — можно взять в руки что-нибудь важное, лейку, книгу, карандаш, и дело само отвлечёт от тревоги, пока она не растает, как утренний туман над балконом.

— Завтра научу тебя, как отсаживать ростки, — сказала она Аглае на прощание. — А ещё расскажу один секрет: если боишься чего-то, найди себе занятие для рук. Руки будут заняты — и страх забудет, куда ему деваться.

Аглая кивнула, довольная новым ростком на своём подоконнике, а Слава ещё раз проверила все стаканчики, поправила последний листочек и с лёгким сердцем пошла спать — завтра бабушку ждал самый настоящий, живой сюрприз.

Кто-то стоял перед дверью и не заходил. Женя услышала это через щель — тихие шаги на крыльце, потом пауза, потом снова шаги. Она подошла и приоткрыла дверь, но там уже никого не было. Только дождь стучал по крыше, и ветер гонял по двору мокрые листья.

День был длинный и скучный. Дождь лил с самого утра, гулять не получалось, и Женя успела перечитать все свои книги и разложить конструктор по цветам три раза. Она вздохнула, глядя в окно, где двор превратился в серую мокрую картину. И тут снова — этот звук на крыльце. Шаги. Пауза.

Женя почувствовала, как в ней просыпается что-то вроде азарта. Раз уж день такой скучный, пусть будет загадка! Настоящая, требующая расследования. Она взяла блокнот и карандаш — записывать улики, как делают настоящие детективы, — и вышла на крыльцо.

Следов на мокрых досках было немного, но они были: маленькие мокрые отпечатки, ведущие от крыльца к забору и обратно. Кто-то приходил не один раз. Женя присела и осмотрела все внимательно. Отпечатки были слишком маленькие для взрослого человека, но и не совсем похожи на кошачьи лапы.

— Странно, — сказала она сама себе и записала в блокнот: "Следы. Маленькие. Мокрые. Ведут к забору".

Дождь не переставал, и это мешало — вода смывала часть следов прямо на глазах, и приходилось торопиться. Ветер тоже подхватывал ее записи, норовя вырвать листок из блокнота. Женя прижала блокнот к себе и решила действовать по-другому: раз следы смываются, нужно искать что-то еще.

Она вспомнила про старый фонарь, что висел на столбе посреди двора. Он был знаком ей давно — мигал по вечерам то ярче, то тусклее, будто подавал сигналы азбукой Морзе, которую никто не умел разгадать. Сейчас, среди дня, фонарь тоже мигал, хотя обычно включался только с темнотой.

— Почему ты горишь днем? — спросила Женя фонарь, хотя знала, что ответа не получит.

Она остановилась у забора, у того места, куда вели следы, и решила просто послушать. Мама всегда говорила: если не знаешь, что делать, — остановись и слушай. Женя закрыла глаза.

Сначала она слышала только дождь — ровный, шуршащий шум по листьям. Потом — как капли стучат по железной крыше сарая, звонче и быстрее, чем по земле. А потом, сквозь этот шум, донесся еще один звук: тихое поскуливание, доносившееся откуда-то из-под старого сарая в углу двора.

Женя подошла ближе, стараясь не шуметь, и заглянула в узкую щель под стеной сарая. Там, свернувшись клубком, дрожал маленький щенок — мокрый, испуганный, с грязными лапами, которые точно оставляли те самые следы на крыльце. Он, видимо, прибегал к дому в поисках тепла, но пугался и убегал обратно, прежде чем кто-то успевал открыть дверь.

— Вот ты какой детектив, — тихо сказала Женя и улыбнулась.

Она сбегала домой за старым полотенцем и куском хлеба, который нашла на кухне. Возвращаясь, она заметила, что фонарь во дворе снова замигал — на этот раз, кажется, от порыва ветра, качнувшего провода. Именно этот мигающий свет, наверное, и привлекал внимание щенка в сумерках прошлых дней, а сегодня, в пасмурный день, просто продолжал светить по привычке.

Женя присела у сарая и осторожно протянула руку с хлебом. Щенок сначала отпрянул, но голод оказался сильнее страха, и он подошел ближе, обнюхал ладонь и осторожно взял кусочек.

— Ты просто хотел, чтобы тебя заметили, — сказала Женя, заворачивая его в полотенце. Дождь все еще шел, но теперь это было не так важно.

Она принесла щенка домой, показала маме, и они вместе решили, что пока дождь не кончится, он поживет в теплой коробке на веранде. Загадка оказалась совсем не страшной — просто маленький потерявшийся друг, который не знал, как попросить о помощи.

Вечером, когда дождь наконец стих и во дворе снова замигал тот самый фонарь, Женя сидела на крыльце со щенком на коленях и записывала в блокнот: "Дело раскрыто. Нашелся друг". А рядом, чистым листом, она уже начинала новую страницу — потому что вдалеке, у соседского забора, что-то блестело в лужах, и это определенно было похоже на новую загадку.

С самого утра Слава ждала одного мгновения — когда бабушка вернётся с рынка и увидит подарок. Целую неделю Слава собирала его тайно: раскрашенный камень, засушенный цветок клевера, лента из старой шкатулки и записка с самым красивым почерком, каким она умела писать.

Спрятать всё это нужно было в дупле старой яблони на краю сада — там, где обычно жил их сосед, кот по имени Вторник. Слава шла через сад с узелком в руках и повторяла про себя: «Молчать. Ни слова. Пусть будет сюрприз».

У самого дупла её остановил странный звук — тонкий, дрожащий, будто кто-то шептал за много шагов отсюда. Слава замерла. Сердце застучало быстро, руки крепче сжали узелок.

Она не побежала звать взрослых и не бросила подарок. Она остановилась и стала слушать.

Сначала слышался только ветер в листьях. Потом — далёкий стук калитки. Потом эхо от собственного дыхания, будто сад отвечал ей самой. И тогда Слава различила: это скрипела старая ветка яблони, качаясь под тяжестью птичьего гнезда. Никакой тайны, никакого чуда страшного — просто дерево разговаривало на своём языке.

Слава улыбнулась и осторожно положила узелок в дупло, укрыв его листом лопуха. Дупло на мгновение засветилось тёплым золотистым светом — сад, казалось, тоже радовался подарку — и снова стало обычным тёмным уголком старой яблони.

Домой Слава шла тихая и гордая: тайна осталась цела, ни одно слово не выскользнуло.

Вечером, когда бабушка нашла узелок и развернула ленту, сад уже засыпал синими сумерками. Бабушка держала записку в руках, а рядом на ветке сидел Вторник, зажмурив глаза от последнего солнечного луча. Тишина стояла такая ясная, что было слышно, как где-то далеко закрывается дверь — и как бьётся от радости сердце самой Славы.

— Гол!!! — крикнул кто-то во дворе так громко, что Слава вздрогнул и чуть не выпустил из рук мяч, который прятал под курткой.

Мяч был не простой. Слава нашёл его утром на скамейке возле подъезда — потёртый, в чёрно-белых пятнах, с одной странной особенностью: если приложить к нему ухо, внутри слышался тихий гул, похожий на шум трибун далёкого стадиона. Слава сразу решил, что покажет мяч кошке Мурке Тигре Белолапке, но не хотел, чтобы соседские мальчишки его отобрали — они всегда просили поиграть, а потом мяч куда-то пропадал.

Спрятать мяч под курткой оказалось нетрудно. Труднее было спрятать его от Мурки Тигры Белолапки, которая тёрлась об ноги Славы и упорно нюхала карман, откуда торчал уголок мяча. А ещё труднее — унести мяч в квартиру мимо бабушки, которая как раз разговаривала по телефону на кухне.

— Слава дома, спокойный, гуляет во дворе, не переживай, — говорила бабушка кому-то, наверное, маме. — Сейчас позову его обедать.

Слава на цыпочках прошёл в свою комнату, сунул мяч под кровать и захлопнул дверь. Но не успел он отдышаться, как мяч вдруг засветился мягким золотым светом, будто внутри него зажглась маленькая лампочка. Свет становился ярче, ярче — и вдруг комната наполнилась запахом свежей травы и криками болельщиков.

— Мурр? — удивлённо сказала Мурка Тигра Белолапка, заглянув под кровать вместе с Славой.

А потом случилось чудо: мяч раскатился в круглые ворота, светящиеся, как радуга после дождя, а из этих ворот дуло тёплым летним ветром.

— Пойдём посмотрим? — прошептал Слава кошке.

Мурка Тигра Белолапка фыркнула, будто говорила «конечно», и первой прыгнула в светящийся круг. Слава зажмурился и шагнул следом.

Когда он открыл глаза, вокруг зеленело огромное футбольное поле, а трибуны до самого неба были заполнены весёлыми зверятами — зайцами с флажками, ежами в кепках, лисами с горнами. Мурка Тигра Белолапка important расхаживала по траве с таким видом, будто была здесь главной хозяйкой.

— Добро пожаловать в страну футбола! — прогудел судья, огромный бобёр в полосатой майке. — У нас скоро финал, но пропал наш главный мяч! Без него игра не начнётся!

Слава ахнул — это же был тот самый мяч, который он спрятал под курткой! Оказалось, мяч сбежал из этой страны, заскучав без игры, а теперь, попав снова домой, растворился в воздухе от радости и оставил всех без игрушки.

— Что же делать? — растерянно спросил заяц с флажком.

Слава огляделся. На краю поля стоял старый фонарь, точно такой же, как во дворе у дома — тот самый, что вечно мигал и трещал, когда Слава возвращался с прогулки. Рядом лежала куча всякой всячины: старые тряпки, верёвки, пустая консервная банка и клубок ниток, потерянный, видно, каким-то котёнком.

Слава не стал ждать, что кто-то придумает решение за него. Он сел на траву, взял тряпки, скатал их в тугой шар, обмотал верёвкой, а потом ещё и клубком ниток — крепко-крепко, чтобы не развалилось. Получился настоящий мяч, пусть не такой блестящий, как прежний, но крепкий и удобный.

— Вот, — сказал Слава, протягивая мяч бобру. — Можно играть этим.

Бобёр покрутил мяч в лапах, кивнул одобрительно, и трибуны разразились радостными криками. Игра началась! Слава бегал по полю вместе с зайцами и ежами, а Мурка Тигра Белолапка носилась за мячом быстрее всех, ловко отбивая его лапой прямо в ворота.

В тот самый момент, когда судья-бобёр поднял лапу, объявляя победу команды Славы, старый фонарь на краю поля вдруг замигал — точно так же, как фонарь у дома. Свет его становился то ярче, то тише, будто подавал сигнал.

— Пора домой, — понял Слава, хотя ему совсем не хотелось уходить.

Мигающий свет разросся в те самые золотые ворота, и Слава, крепко держа на руках Мурку Тигру Белолапку, шагнул обратно — в свою комнату, где на подоконнике всё так же мигал уличный фонарь, отражаясь в оконном стекле мягкими вспышками.

Слава сидел на полу, прижимая к себе тёплую, немного взъерошенную после приключения кошку. Рядом лежал самодельный мяч из тряпок и ниток — единственное доказательство того, что вечер этот был совсем не обычным. За окном фонарь качнулся на ветру и засветился ровным, спокойным светом, будто тоже был рад, что все дома.

Дззз-дззз-дззз! — жужжала щётка, которую Валя держала в руке, стоя перед зеркалом в ванной.

— Не хочу чистить зубы! — топнула ножкой Валя. — Скучно и невкусно!

Мама вздохнула и вдруг хитро улыбнулась.

— А хочешь, поменяемся? Ты будешь мамой на один час, а я — Валей.

Валя засияла от такой идеи и важно скомандовала:

— Мама-Валя, идём мыть машину зубной пастой... то есть машину папы!

Они выбежали на мойку машин рядом с домом. Мама, притворяясь маленькой девочкой, захныкала:

— Не хочу мыть машину! Скучно!

— Надо, — строго сказала Валя-мама. — Иначе машина будет грязная и заболеет ржавчиной.

Они взяли шланг и большие пенные щётки. Пена шипела, вода булькала, всё было весело и шумно. Но вдруг кто-то выключил соседний насос, и стало совсем тихо. Только капли — кап... кап... — падали с крыши мойки.

Вале стало неуютно от такой тишины, будто весь мир заснул стоя.

Она вспомнила, как однажды в детском саду точно так же стало тихо-тихо во время тихого часа, и она испугалась — а потом просто начала тихонько напевать любимую песенку, и страх ушёл сам.

Так и сейчас Валя тихонько запела:

— Пена-пена, мойся смело, чистой стань машина белой!

И тишина сразу стала не страшной, а доброй, будто песенка обняла её.

Машина заблестела, и они с мамой, смеясь, побежали домой.

Дззз-дззз-дззз! — снова зажужжала щётка возле зеркала.

— Не хочу чистить зубы! — сказала мама-Валя шутливым голосом.

Валя засмеялась и покачала головой, совсем как настоящая мама:

— Надо, зубки — это твоя маленькая машинка. Если не чистить — заболеют.

Она взяла свою щётку и, весело напевая песенку про пену, сама почистила зубы — быстро, легко и без единой слезинки.

С самого утра Женя ждала этот день так, как ждут первый снег. Бабушка обещала прийти в гости и вместе с Женей испечь пирог с яблоками — тот самый, с решёткой из теста наверху, который получается только раз в год, потому что яблоки для него нужны особенные, поздние, чуть морщинистые от холода.

Женя с самого утра доставала миски, искала скалку, пересчитывала яблоки на подоконнике. Всё было готово к двенадцати часам, только бабушка почему-то задерживалась. Женя позвонила ей, и бабушка сказала, что уже едет, просто лифт в её доме сегодня работает странно — едет медленно, будто задумался о чём-то своём.

Женя решила спуститься и встретить бабушку у подъезда, чтобы не терять времени, и вместе быстрее подняться обратно. Она вышла из квартиры, вызвала лифт, и он пришёл тихо, с мягким звоном, будто извинялся за то, что заставил ждать.

Женя вошла, нажала кнопку первого этажа. Двери закрылись, и лифт двинулся вниз — медленно, ровно, как будто кто-то невидимый решил в этот раз никуда не спешить. Обычно этот путь занимал несколько секунд, а сейчас тянулся долго, и Женя начала разглядывать стены кабины, чтобы чем-то занять взгляд.

В самом углу, у потолка, сидел паук. Маленький, тёмный, с длинными аккуратными лапками, и от одного его вида у Жени вдруг стало холодно в животе, будто туда упал маленький кусочек льда.

Она отступила на шаг, насколько это было возможно в такой тесной кабине, и прижалась спиной к противоположной стене. Лифт всё ещё ехал — медленно, слишком медленно, — а паук не двигался, просто сидел в своём углу, как маленькая точка на светлом потолке.

Женя подумала, что нужно позвать кого-то, крикнуть, постучать в стену, но постеснялась. А что, если из соседней квартиры выйдет кто-то незнакомый и увидит, что она боится обычного паука? Это было почти стыднее самого страха. Поэтому она молчала и просто смотрела на цифры этажей, которые почти не менялись.

Руки у Жени чесались что-то делать — так бывает, когда внутри тревожно, а тело хочет занятости. Она вспомнила, что в кармане куртки лежит бабушкин рецепт пирога, который она сама переписывала утром на маленькую бумажку, чтобы не забыть пропорции. Женя достала листок и начала читать его про себя, шёпотом, будто повторяла заклинание: два стакана муки, щепотка соли, полстакана сахара, сто граммов масла, растопленного, тёплого.

Она проговаривала рецепт медленно, слово за словом, и вместе с этим задышала иначе — вдох на счёт четыре, пауза, долгий выдох, как учили в детском саду перед сном. Вдох — мука. Выдох — сахар. Вдох — масло. Выдох — яйцо.

Паук за это время не сдвинулся ни на сантиметр. Он просто держался за свой уголок потолка, будто ему там было спокойно и уютно, и никакого дела до кабины лифта и до девочки внутри у него не было. Женя присмотрелась внимательнее и заметила, что он совсем крохотный — размером с ноготь на мизинце, — и лапки у него сложены аккуратно, почти изящно, как у балерины, которая держит равновесие.

Лифт наконец дрогнул и остановился на первом этаже. Двери разъехались, и Женя вышла быстрым шагом, но уже без того ледяного холода в животе — просто с обычной спешкой, потому что внизу у подъезда уже стояла бабушка с сумкой яблок в руках и улыбалась.

Они поднялись наверх на другом лифте, том, что рядом, и весь оставшийся день провели на кухне: месили тесто, вырезали полоски для решётки, раскладывали яблочные дольки кругами, будто солнце рисовали на противне.

Вечером, когда пирог уже остыл на столе, а бабушка ушла домой, Женя ещё раз заглянула в переписанный рецепт. Бумажка была чуть смятая, испачканная мукой по краю, со следами сахара, приставшего к чернилам.

Она положила листок в карман куртки, той самой, в которой ездила в лифте, и повесила куртку на крючок у входа.

На кухне остался запах корицы и яблок, пустая миска с прилипшими крошками теста, скалка, забытая на краю стола, и лист рецепта, лежащий в кармане куртки — тёплый, немного смятый, готовый отправиться с Женей в следующий раз, когда лифт снова решит ехать чуть дольше обычного.

Дождь стучал по крыше маленькими быстрыми шагами, барабанил по лужам и шуршал в листьях старой липы во дворе. Ветер гонял по асфальту жёлтый лист, а где-то вдалеке звенел трамвай.

Валя стояла на остановке с автобусным билетиком в кармане куртки и ждала маму. Мама работала в лавке древностей на другом конце города, и сегодня, впервые, Вале доверили важное дело: самой доехать три остановки и отнести бабушке пирог, который испекли утром. Взрослая работа, самая настоящая — раньше её всегда провожали за руку.

Автобус пришёл, тяжело выдохнул дверями, и Валя вошла, показала билетик, села у окна с коробкой пирога на коленях. Всё было хорошо, пока на второй остановке в автобус не зашёл человек с большой рыжей собакой на поводке.

Собака была самая обычная, лохматая, с высунутым языком, но у Вали внутри всё сжалось, как кулак. Она отвернулась к окну и стала очень внимательно смотреть на дождь.

Автобус качнулся и остановился совсем не на той остановке, где ждала бабушка, а перед высокими коваными воротами, за которыми виднелся серый замок с круглыми башнями. Дверь автобуса открылась сама, и водитель почему-то молчал, будто его и не было. Валя, крепко держа коробку с пирогом, вышла — а автобус растаял в дождевой пелене, как будто его никогда и не было.

Ворота были приоткрыты, и Валя, немного помедлив, вошла во двор. Замок был огромный и очень тихий — только капли дождя стучали по крыше и по железным флюгерам.

В большом зале, среди сундуков — маленьких, больших, окованных медью и золотом, — сидел на троне тощий старичок в короне, которая всё время сползала ему на нос. Он деловито считал монеты, звеня ими на весу, и разговаривал сам с собой:

— Тысяча двести сорок один, тысяча двести сорок два... Ах, какое богатство! Целых сто восемь сундуков! Кто ещё может похвастаться такими сокровищами, как я, Кощей Бессмертный?

— Никто, наверное, — сказала Валя.

Кощей вздрогнул и чуть не выронил монеты.

— Ой! Гостья! Настоящая! Как давно у меня не было гостей... Заходи, заходи, показывай пирог — небось, у тебя там что-то вкусное!

Валя объяснила, что заблудилась, что несла пирог бабушке, а автобус привёз её сюда. Кощей важно кивал, будто всё понимал, а потом предложил:

— Оставайся у меня! Будем сундуки считать вместе, весело же!

— Не очень весело, — честно сказала Валя, глядя, как одиноко звенят монеты в пустом зале. — А у тебя тут собака есть?

— Была одна, во дворе, сторожевая, — вздохнул Кощей. — Да я её и не завёл толком, боюсь я её немного, если честно. Лает громко, а я тощий, пугливый.

В этот момент за окном действительно послышался лай — низкий, гулкий, отражающийся эхом от каменных стен замка.

Валя замерла с коробкой в руках. Кощей тоже замер, спрятавшись за сундук.

— Слышишь, как страшно? — прошептал он.

Валя остановилась и стала слушать — не собаку, а всё вокруг. Дождь по крыше — тук-тук-тук. Капли с крыши в бочку — плюх. Ветер в трубе замка — у-у-у, тихонько, как в пустой бутылке. И где-то за всем этим — лай. Но теперь, когда Валя вслушалась внимательнее, она заметила, что лай был не сплошной, а с паузами, будто собака сама к чему-то прислушивалась и звала кого-то в ответ на дождь.

— Она не злится, — сказала Валя тихо. — Она просто разговаривает. С дождём, наверное. Или скучает, как ты со своими сундуками.

Кощей выглянул из-за сундука.

— Правда? А по звуку и не скажешь.

— Звук — это ещё не всё, — ответила Валя и, крепко держа коробку с пирогом, пошла к двери во двор.

Там, под навесом, сидела большая лохматая собака на цепи, вся мокрая от дождя, и выла негромко, почти жалобно.

Валя подошла не спеша, остановилась на безопасном расстоянии и снова прислушалась: вой становился тише, когда она стояла спокойно, и громче, когда она пятилась.

— Ты просто мокрая и одна, — сказала Валя. — Совсем как Кощей со своими сундуками.

Она достала из кармана автобусный билетик — простой, бумажный, с синей полоской — и положила его на край миски у собаки, как маленький подарок, знак, что кто-то заглянул. Собака перестала выть и понюхала билетик, а потом тихо вильнула хвостом.

Кощей, робко выглянувший во двор, ахнул:

— Она добрая!

— Она просто ждала, чтобы её услышали, — сказала Валя.

Втроём они укрыли навес получше от дождя, отнесли пирог бабушке — оказалось, что от замка до её дома всего пара шагов через сад, — и бабушка напоила всех чаем, а Кощей впервые за долгое время смеялся так, что корона совсем съехала набок.

Дождь стучал по стеклу всё тише, будто устал за день, а Валя сидела с чашкой чая и знала: если снова станет тревожно, нужно просто остановиться и послушать — какие звуки вокруг, из чего они сделаны и о чём на самом деле говорят.

Пахло яблоками, дождём и остывшей золой — этот запах всегда встречал Любимую на даче в межсезонье, когда лето уже ушло, а зима ещё не пришла. Деревянный дом стоял тихий, окна серебрились каплями, а в саду висели последние яблоки, красные и мокрые.

Валя приехала с бабушкой всего на один день — забрать банки с вареньем и закрыть ставни. Но во дворе, у старой яблони, её ждал сюрприз: рыжий кот соседей, которого все звали Мармелад, сидел на нижней ветке и смотрел на самое большое яблоко наверху.

— Оно моё, — сказала Валя, подходя ближе. — Я первая его увидела.

Мармелад не умел говорить человеческими словами, но выразительно мяукнул и подпрыгнул к стволу, будто отвечал: «А я первый сюда пришёл!»

Яблоко висело высоко, на самой верхней развилке, покачиваясь от ветра, как маленький красный фонарик. Валя топнула ногой:

— Оно одно! И мы оба его хотим!

Мармелад сел рядом и стал смотреть то на яблоко, то на девочку, будто ждал, что она что-то придумает.

Валя задумалась. Раньше, когда что-то было высоко, бабушка приносила лестницу и сама снимала нужную вещь. Но бабушка сейчас была в доме, разбирала банки, и звать её не хотелось — очень уж интересно было попробовать самой.

Она обошла яблоню кругом. Заметила старую садовую лестницу, прислонённую к стене сарая — деревянную, с широкими перекладинами. Лестница была почти с неё выше, и сначала стало немного боязно: а вдруг качнётся?

Тогда Валя придумала третий вариант — не спорить с Мармеладом, кому достанется яблоко, а разделить его пополам, когда снимет. Но сначала нужно было его снять, а для этого — забраться.

Она поставила лестницу к стволу, проверила рукой, крепко ли стоит, и начала подниматься. Ступенька за ступенькой, а чтобы не бояться высоты, стала считать вслух:

— Один, два, три...

На счёте «три» страх стал меньше — руки крепче держались за перекладины, ноги увереннее нащупывали доски.

— Четыре, пять...

Ветер шевелил листья, яблоко покачивалось совсем рядом. Мармелад внизу задрал голову и молчал, будто тоже считал вместе с ней.

— Шесть, семь!

На счёте «семь» рука дотянулась до яблока. Оно было холодным, мокрым от утренней росы, тяжёлым и гладким. Валя аккуратно повернула его — стебелёк хрустнул, и яблоко оказалось у неё в руке.

— Восемь, девять, десять! — считала она уже спускаясь, и каждая цифра делала следующий шаг проще, потому что мысли были заняты числами, а не тем, что лестница чуть покачивается.

Внизу, на твёрдой земле, Валя выдохнула и улыбнулась. Она сама забралась, сама сняла, сама спустилась — никто не держал лестницу, никто не подавал руку.

Мармелад подошёл, обнюхал яблоко и требовательно мяукнул.

— Ладно, — сказала Валя. — Раз мы оба хотели, значит, оба и получим.

Она отнесла яблоко на крыльцо, взяла из корзины садовый нож, который бабушка оставила для варенья, и разрезала яблоко на две неровные половинки. Одну положила прямо на ступеньку — для Мармелада, другую взяла себе.

Кот тут же принялся нюхать свою половинку, а потом, кажется, решил, что яблоки — это не совсем кошачья еда, и просто улёгся рядом, греясь на неярком осеннем солнце.

Валя села на ступеньку, откусила от своей половинки — сладкой, чуть кисловатой, самой вкусной из всех яблок этого сада — и посмотрела на яблоню, с которой сама, без чьей-либо помощи, сняла этот маленький красный трофей.

Из дома вышла бабушка с банкой варенья в руках.

— Где ты нашла такое красивое яблоко? — спросила она.

— Сама сняла, — ответила Валя, и в её голосе была та особенная гордость, которая появляется, когда что-то трудное получается впервые.

Бабушка улыбнулась, ничего не сказала — только погладила её по голове, и они вместе, с Мармеладом рядом, пошли закрывать ставни дачного дома, пока ветер шумел в почти пустом саду, пахнущем яблоками и дождём.

На деревянной катушке лежала лента — узкая, синяя, с мелким рисунком из белых звёздочек. Она была скручена так плотно, что казалась спрессованной пружиной, готовой развернуться и полететь по всему магазину, если её отпустить хоть немного.

Женя держала эту катушку в руках, потому что мама дала ей список из пяти поручений: купить синюю ленту со звёздами, две пуговицы для пальто, катушку белых ниток, метр клетчатой ткани для кухонных полотенец и — самое непонятное — «спросить у Кефира про заказ».

Магазин тканей был большой, с высокими стеллажами рулонов, и чем дальше вглубь, тем темнее становилось между полками — свет не доставал до самых дальних рядов. Мама осталась у кассы разговаривать с продавщицей, а Женя пошла выполнять список сама, потому что уже большая и справится.

Первое поручение — лента — было выполнено легко: катушки со звёздами лежали прямо у входа, на свету. Второе — пуговицы — тоже нашлось быстро, в прозрачной банке возле кассы. С нитками пришлось походить, но белая катушка обнаружилась на средней полке, между красными и зелёными.

А вот клетчатая ткань лежала в самом конце магазина, там, где полки становились высокими, как деревья, и свет из окон почти не долетал.

Женя шла между рядами рулонов, и ткани свисали с полок мягкими волнами, будто занавес в театре теней. И там, в самом конце проёма, она увидела его.

Силуэт.

Он стоял неподвижно у последней полки — высокий, тёмный, с чем-то вроде вытянутой руки и странной округлой головой. И, кажется, смотрел прямо на неё. Не двигался. Просто смотрел.

Сердце Жени застучало быстрее, а ноги как будто вросли в пол между рулонами шерсти и хлопка. Она замерла, крепко сжимая в руках катушку ниток, и подумала: не буду смотреть, пройду мимо быстро.

Но список ещё не был закончен. Ткань лежала именно там, рядом с силуэтом.

Женя сделала глубокий вдох — такой, чтобы живот надулся, как воздушный шарик — и медленно выдохнула. Потом ещё раз. Руки её, занятые катушками и пуговицами, вдруг показались ей полезными: пока пальцы держат нитки и ленту, страху почти не остаётся места, чтобы разрастись внутри.

Она подошла ближе, стараясь не отрывать взгляд от силуэта, чтобы понять его раньше, чем он поймёт что-то про неё.

И чем ближе она подходила, тем яснее становились очертания. Вытянутая рука оказалась деревянной вешалкой для рулонов, приделанной к полке. Округлая голова — свёрнутым мотком шерстяной пряжи, надетым сверху для хранения. А глаза, которые, казалось, смотрели прямо на Женю, были всего лишь двумя пуговицами, случайно оставленными кем-то на полке, — они блестели, отражая дальний свет от окна.

Силуэт стоял здесь, наверное, уже много дней. Никто просто не смотрел на него так внимательно, как Женя сейчас.

Она протянула руку и осторожно сняла клетчатую ткань с полки рядом с этой смешной вешалкой-фигурой. Взгляд «силуэта» больше не пугал — он был неподвижным, потому что был всего лишь деревом, шерстью и двумя забытыми пуговицами.

Оставалось последнее поручение — про Кефира. Женя вернулась к кассе, где мама уже упаковывала покупки, и спросила у продавщицы:

— А где мне найти Кефира? Мама просила спросить у него про заказ.

Продавщица улыбнулась и махнула рукой в сторону подсобки. Оттуда вышел рыжий кот, важно щурясь, с колокольчиком на ошейнике.

— Это наш Кефир, — сказала продавщица. — Он тут главный по заказам, хотя больше любит спать на рулонах бархата.

Кефир подошёл к Жене, потёрся о её ногу и, будто в благодарность за визит, оставил на её кофте маленькую рыжую шерстинку. Женя в ответ протянула ему уголок клетчатой ткани — просто дала понюхать, ничего особенного, — и кот важно кивнул, как будто одобрил выбор.

Они с мамой вышли из магазина, когда за окнами уже темнело. Женя держала пакет с покупками и думала о том, что в тёмных углах чаще всего прячутся вешалки, мотки пряжи и забытые пуговицы, а не что-то страшное. И если руки заняты делом — счётом покупок, лентой, дыханием — то и смотреть в темноту становится совсем не сложно.

Дома, вечером, она сложила ленту, пуговицы и нитки на столе рядом с кроватью, аккуратно, по порядку, и уснула, зная, что завтра, если в комнате снова покажется странный силуэт, она просто подойдёт и посмотрит на него внимательно.

С самого утра Саша ждала клубничное варенье. Мама обещала открыть новую банку именно сегодня, после завтрака, и Саша весь день представляла, какое оно будет — сладкое, чуть кислое, с целыми ягодами, которые лопаются во рту.

За завтраком варенье оказалось даже лучше, чем она думала. Саша ела блины, намазанные толстым слоем, и думала, что это, наверное, самый вкусный день в её жизни. Потом был обед с макаронами и сыром, а на десерт — шоколадное печенье, которое хрустело и таяло одновременно. А вечером мама испекла яблочный пирог с корицей, и весь дом пах теплом и праздником.

Саша решила: сегодня она сохранит все эти вкусы у себя во рту как можно дольше. Зачем чистить зубы, если после этого остаётся только противная мятная пена, которая всё смывает — и варенье, и печенье, и корицу? У Саши был план из трёх шагов. Первый — потянуть время после ужина, играя подольше. Второй — попросить у мамы ещё немного времени под предлогом важного дела. Третий — если не получится, просто лечь спать, не заходя в ванную.

Первый шаг прошёл отлично. Саша разложила конструктор на ковре и строила замок, а мама даже не напоминала про зубы — видно, забыла.

Второй шаг должен был быть таким же простым. Саша собиралась сказать, что ей нужно закончить строить башню замка, ещё пять минут, ещё пять. Но тут за окном загрохотал гром, и хлынул такой сильный дождь, что весь свет в доме на секунду мигнул. Саша вздрогнула и уронила деталь конструктора. Дождь барабанил по крыше так громко, что говорить пришлось почти криком.

— Гроза! — сказала мама. — Пойдём закроем окно на кухне, а то зальёт подоконник.

Они побежали закрывать окна по всему дому, и план Саши совсем сбился. Вместо того чтобы придумывать предлог для мамы, она теперь помогала собирать полотенца, которыми промокли брызги на полу в коридоре. Гроза шумела так, что было даже немного весело, но третий шаг плана — просто лечь спать без зубной пасты — вдруг показался Саше не таким уж хорошим.

Она стояла в коридоре, слушая дождь, и во рту у неё до сих пор чувствовался вкус пирога с корицей. Только теперь этот вкус стал каким-то липким и немного неприятным, будто он застоялся и не хотел уходить сам.

Саша подошла к двери в ванную. Дверь была приоткрыта, за ней виднелась раковина и стакан с зубной щёткой.

«Дойду до двери, — сказала она себе, — а там посмотрю».

Она сделала несколько шагов по коридору. Гром снаружи прогремел ещё раз, но уже не так близко и не так страшно. Саша дошла до самой двери и остановилась на пороге.

Внутри ещё чувствовался тот же липкий привкус корицы и варенья, смешанный вместе, и от этого во рту было как-то тяжело, совсем не так приятно, как днём. Саша вспомнила, какими вкусными были блины утром — свежими, яркими, с настоящим клубничным вкусом. А сейчас всё смешалось в одно скучное пятно.

Она взяла щётку, посмотрела на неё, потом на себя в зеркале. Мама заглянула в ванную, но ничего не сказала — просто стояла рядом и улыбалась, как будто ждала, что решит сама Саша.

Саша выдавила немного пасты и начала чистить зубы — сначала медленно, потом быстрее. Мятный вкус оказался не таким уж плохим, он смыл липкую тяжесть, и рот вдруг стал лёгким и свежим, как будто открылось окно после дождя.

Когда Саша легла в кровать, дождь за окном стал тише, превратился в мягкий стук капель. Она подумала, что завтра снова будет варенье, и печенье, и, может быть, даже пирог, если мама испечёт ещё один. И завтра вечером она снова дойдёт до этой двери — и снова посмотрит, что будет дальше.

За окном дверь в сад была слегка приоткрыта — мама забыла закрыть её после того, как выносила мусор во время грозы. Дождь уже почти прошёл, воздух пах свежестью и мокрой землёй.

— Завтра закроем как следует, — сказала мама, заглядывая в комнату. — И посмотрим, распогодится ли.

Саша кивнула и посмотрела в сторону приоткрытой двери, за которой темнел спокойный, умытый дождём двор.

Тссс... Хочешь, расскажу тебе один секрет? Про то, что случилось с доней в музее, где все вещи такие старые и хрупкие, что их даже дышать боязно.

Слава пришла в музей с мамой и маленьким соседским мальчиком Тимкой. Тимке было всего три года, и он крутил головой во все стороны, а руки у него так и тянулись потрогать то золотую вазу, то каменную статую с длинным носом.

— Нельзя трогать, Тимка, — шепнула доня и взяла его за руку крепко-крепко.

Вокруг было тихо и как-то немного волшебно: высокие потолки, длинные тени, и статуи смотрели прямо на доню, будто хотели что-то сказать. Мама отошла узнать про билеты на выставку динозавров, и вдруг доня поняла — рядом никого, кто мог бы помочь, если Тимка убежит или что-то разобьёт.

Сердце у доньки забилось быстро-быстро. Но Тимка посмотрел на неё снизу вверх такими доверчивыми глазами, что доня решила: раз я старшая, значит, я справлюсь.

Она придумала игру.

— Смотри, Тимка, мы — тайные хранители музея! Наша работа — искать самые красивые вещи и показывать их пальчиком, вот так, издалека, без рук!

Тимка сразу обрадовался. Они ходили от одной витрины к другой, доня показывала пальцем на золотую корону, на синюю вазу с птицами, на маленькую фигурку кота из камня. Руки у Тимки были заняты — он повторял за доней, показывал свои находки, а страх и волнение куда-то улетучились сами, будто их и не было.

Когда мама вернулась, она увидела двух тайных хранителей, серьёзных и гордых, которые нашли уже целых семь сокровищ.

— Вы такие молодцы! — улыбнулась мама.

Слава взяла Тимку за руку и шепнула ему:

— Завтра я научу тебя ещё одной игре — искать самые смешные картины. Договорились?

Тимка радостно закивал, а доня почувствовала, что быть смелой — это не так уж и трудно, если рядом есть кто-то, кого нужно вести за руку.

— Слава, привезёшь мой брелок с ключами? Я забыла его на мойке машин, — сказала мама, протягивая телефон с адресом. — Папа за рулём, а я перезвоню тёте Свете. Заскочи туда сам, пока мы едем.

Слава кивнул важно. Дело было секретное: через два дня мамин день рождения, и подарок — фотоальбом с их поездками — уже почти готов. Главное было не выдать сюрприз раньше времени, а сейчас случилась ещё одна маленькая тайна.

Мойка машин вечером оказалась тихим местом. Огни фонарей горели через один, и в углу, где стояли щётки и вёдра, залегла густая тень.

— Брелок должен быть где-то там, — прошептал Слава сам себе, разглядывая пол.

Он подошёл к тёмному углу и остановился. Тень там была особенно плотная, будто кто-то специально её туда сложил.

Слава присел на корточки и начал искать. Пальцы наткнулись на что-то мягкое — старую тряпку. Потом на что-то холодное — гаечный ключ. Брелка не было. Зато нашлась потерянная перчатка, а мамин брелок словно испарился.

— Ну и Бормотуша ты, — вдруг сказал Слава тени в углу. Слово выскочило само, и стало смешно. Бормотуша — так себе имя для страшного. Похоже на бабушкину кастрюлю с кашей, которая всегда что-то бормочет на плите.

Тень от этого совсем не изменилась, но перестала казаться загадочной. Просто тёмное место, где лежат забытые тряпки и гаечные ключи.

Слава включил телефон, и узкий лучик света скользнул по углу. Там, между шлангом и ведром, блеснуло что-то маленькое.

— Нашёл! — крикнул он и сам взял брелок, без чьей-то помощи.

В машине он покрутил находку в руках и подумал, что завтра допишет последнюю страницу альбома. А Бормотуша пусть сидит себе в углу мойки — пускай бормочет, никому не мешает.

Шур-шур-шур — это ткань скользила с полки прямо в руки Вали.

Сегодня он был главным помощником в маминой лавке тканей. Мама сказала: "Валя, мне очень нужна твоя помощь, времени совсем в обрез — покупатели придут с минуты на минуту!" И убежала за коробками в дальнюю комнату.

Валя расправил плечи. Он теперь настоящий продавец! Нужно сложить рулоны бархата вон туда, а катушки ниток — вот сюда.

Он взял самый большой рулон тёмно-синей ткани и понёс к полке. Но рулон оказался хитрым — выскользнул из рук и покатился по полу, разматываясь и разматываясь! Он покатился прямо под большой стол с тканями, а туда почти не проникал свет.

Валя заглянул под стол. Там было темно-темно, как в берложке. Сердце застучало быстрее.

"Мне же нужно достать рулон, — подумал Валя. — А то мама будет искать".

Он замер и прислушался. Что тут вообще слышно?

Тик-так — где-то тикали часы. Кап-кап — булькала вода в чайнике. Шур-шур — мама шуршала коробками рядом. А ещё — его собственное дыхание: вдох, выдох, вдох, выдох.

И вдруг темнота под столом показалась совсем не пустой и не страшной — она была просто комнаткой, полной звуков, как радио, которое забыли выключить.

Валя хихикнул. Он на четвереньках залез под стол, ткань оказалась мягкой, как одеяло, и щекотала нос. Он вытащил рулон, весь обмотавшись синей тканью, и вылез оттуда похожий на маленького синего слонёнка.

Мама увидела его и рассмеялась так, что чуть не выронила коробку.

С того дня Валя всегда носит в кармане три вещи: маленький фонарик-брелок, который светится тёплым жёлтым светом, воображаемые "часики послушать звуки" — просто замереть и посчитать, что слышно, и весёлое воспоминание про синего слонёнка из-под стола, которое всегда заставляет улыбнуться в темноте.

Тссс. Подойди ближе, я расскажу тебе один секрет про Валю.

Валя пообещала маме, что завтра они пойдут к врачу — просто проверить, как растут её косточки и зубки. И вот настало утро, а Валя вместо этого сидела на балконе, среди горшочков с рассадой, и очень старательно делала вид, что занята важным делом: поливала маленькие ростки помидоров из лейки-брызгалки.

Кап. Кап. Кап-кап-кап. Вода звенела, стукаясь о листики, и этот звук был таким мягким и домашним, что совсем не хотелось никуда идти.

— Валя, пора собираться, — позвала мама из комнаты.

Валя вздохнула так громко, что даже росток огурца качнулся. В животе что-то шуршало, будто там завёлся маленький жук-беспокойник. Она вспомнила слово «укол» — оно звучало резко, как «щёлк!» ножниц.

Но Валя обещала. А обещания держат даже те, у кого в животе жук-беспокойник.

Она наклонилась к рассаде и прошептала листикам:

— Вы тоже боитесь, когда вас пересаживают в новую землю? А потом растёте себе и растёте.

Ветер тихонько зашуршал в ответ — шшш-шшш, — будто соглашался.

И тогда Валя придумала песенку. Прямо на ходу, пока надевала кофту:

— Кап-кап, шшш-шшш, я иду, не страшно мне,

Дышим вместе — вдох-выдох, — и растём, как в тишине!

Она напевала её всю дорогу до поликлиники, тихонько под нос, и жук-беспокойник в животе как будто засыпал под эти звуки. У врача Валя дышала медленно — вдох носом, выдох ртом, как шелест листьев на балконе, — и даже улыбнулась, когда всё закончилось быстрее, чем она допела свою песенку до конца.

А дома, на балконе, лейка так и стояла рядом с горшочками. Капли воды блестели на листьях, тихо-тихо стекая вниз, и в комнате было так спокойно, будто кто-то заботливый только что здесь всё полил и ушёл отдыхать.