Сказки

Никто в доме не знал, что на самой верхней площадке лестницы, за железной дверью, есть выход на крышу. Женя узнала это случайно, когда папа взял ключ и сказал, что пойдёт проверить старую антенну, которая опять шумит по вечерам.

Женя пошла с ним. Дверь скрипнула, и они оказались на крыше — плоской, широкой, с трубами и проводами. Солнце уже садилось, и город внизу зажигал окна одно за другим, будто кто-то рассыпал по земле маленькие искры.

Папа возился с антенной, что-то подкручивал и бормотал под нос. А Женя смотрела вниз, на темноту, которая наползала на дворы, на деревья, на детскую площадку. Раньше от одного вида этой темноты у неё внутри всё сжималось. Но здесь, на крыше, темнота выглядела иначе — не как стена, которая наступает, а как большое мягкое одеяло, которое город укладывает на себя перед сном.

Женя заметила рядом кусок медной проволоки и обрывок фольги от старого чайного пакета. Она подобрала их, скрутила проволоку кольцом, обмотала фольгой — получилось что-то вроде маленького блестящего фонаря, хотя внутри не было ни лампочки, ни батарейки. Просто вещь, которая ловила остатки закатного света и держала его в себе.

— Что это у тебя? — спросил папа, не отрываясь от антенны.

— Держатель света, — сказала Женя и покрутила фонарь в руках. Фольга вспыхивала то розовым, то золотым, и от этого темнота внизу казалась не пустой, а просто более тихой частью того же самого дня.

Она решила, что теперь, когда в комнате гаснет свет, можно взять с полки любую блестящую вещь — колечко от фольги, монетку, значок — и подержать её в руках, вспоминая, как темнота на крыше была похожа на одеяло, а не на стену.

— Женя, папа, обедать! — донёсся снизу голос мамы, и эхо покатилось по трубам и крыше, отражаясь от антенны, которая наконец перестала шуметь.

— Идём, — сказал папа. — Только осторожно на лестнице, там свет...

Кто-то стоял перед дверью и не заходил.

Слава узнала эти ботинки через щёлку — рыжие, с зелёными шнурками. Это был почтальон, дядя Гоша, который приносил письма и газеты уже сто раз, но сегодня почему-то топтался на пороге, не решаясь постучать.

— Заходите же! — крикнула Слава через дверь, но тут же прикусила язык. Ведь у неё был секрет, и она совсем не хотела, чтобы он раскрылся раньше времени.

Дело в том, что завтра у бабушки был день рождения, и Слава задумала настоящий сюрприз: вырастить на балконе целую грядку бархатцев, чтобы утром поставить горшок прямо на бабушкин подоконник. Рассада уже стояла на балконе, в маленьких стаканчиках из-под йогурта, и очень нуждалась в поливе именно сегодня.

Дядя Гоша всё-таки постучал, отдал письмо и ушёл, а Слава ещё долго стояла у двери, думая о том, как странно всё вышло. Ей самой стало не по себе, стоило представить лестничную площадку и тех, кто может там оказаться — незнакомых людей, у которых непонятные лица и непонятные намерения. Она не любила, когда в дверь звонили те, кого она не знала. Живот сжимался, будто в нём завязывался узелок.

Но сейчас было не время думать об узелках — рассаду нужно было спасать. Слава взяла лейку и вышла на балкон.

Здесь пахло землёй и чем-то зелёным, живым. Маленькие ростки бархатцев тянулись к солнцу тонкими стебельками, и Слава принялась за работу: аккуратно поливала каждый стаканчик, поправляла листочки, которые примялись за ночь, разговаривала с растениями, будто те могли её слышать.

— Расти скорее, — шептала она одному ростку. — Бабушка так удивится.

Руки были заняты, пальцы пахли землёй, и мысли о лестнице, о звонках в дверь, о незнакомых людях куда-то отступили, будто их сдуло ветром с балкона.

Вдруг снизу, с соседнего балкона, послышался голос:

— Ой, а можно мне тоже такую рассаду? У меня тоже бабушкин день рождения скоро!

Это была соседская девочка Аглая, с которой Славой иногда играла во дворе. Аглая перегнулась через перила и с восторгом смотрела на зелёные ростки.

— У меня всего шесть стаканчиков, — растерялась Слава. — Мне нужны все, для бабушки.

— А мне нужен хотя бы один! — не сдавалась Аглая.

Обе замолчали, разглядывая рассаду. Каждая хотела одно и то же, и никто не собирался уступать.

Слава подумала немного, покрутила в руках лейку и вдруг предложила:

— А давай я отсажу тебе один росток в отдельный стаканчик? У меня есть запасная земля в пакете. Если полить сейчас, к вечеру он приживётся.

Аглая обрадовалась, и они вместе, стоя по разные стороны балконного ограждения, пересаживали крошечный росток бархатца в новый дом. Руки были в земле, работа шла своим чередом, и Слава даже не заметила, как за это время во дверь позвонили дважды — приходил сосед за инструментом, и мама сама открыла, без всякого страха. А Слава была на балконе, среди зелени, и её узелок в животе давно развязался сам, потому что руки были заняты важным делом, а голова думала только о цветах.

Вечером, когда рассада стояла аккуратными рядами, готовая к завтрашнему сюрпризу, Слава вдруг заметила: дверной звонок больше не казался ей чем-то тревожным. Просто звонок. Просто кто-то пришёл. А если страшно — можно взять в руки что-нибудь важное, лейку, книгу, карандаш, и дело само отвлечёт от тревоги, пока она не растает, как утренний туман над балконом.

— Завтра научу тебя, как отсаживать ростки, — сказала она Аглае на прощание. — А ещё расскажу один секрет: если боишься чего-то, найди себе занятие для рук. Руки будут заняты — и страх забудет, куда ему деваться.

Аглая кивнула, довольная новым ростком на своём подоконнике, а Слава ещё раз проверила все стаканчики, поправила последний листочек и с лёгким сердцем пошла спать — завтра бабушку ждал самый настоящий, живой сюрприз.

С самого утра Женя ждала этот день так, как ждут первый снег. Бабушка обещала прийти в гости и вместе с Женей испечь пирог с яблоками — тот самый, с решёткой из теста наверху, который получается только раз в год, потому что яблоки для него нужны особенные, поздние, чуть морщинистые от холода.

Женя с самого утра доставала миски, искала скалку, пересчитывала яблоки на подоконнике. Всё было готово к двенадцати часам, только бабушка почему-то задерживалась. Женя позвонила ей, и бабушка сказала, что уже едет, просто лифт в её доме сегодня работает странно — едет медленно, будто задумался о чём-то своём.

Женя решила спуститься и встретить бабушку у подъезда, чтобы не терять времени, и вместе быстрее подняться обратно. Она вышла из квартиры, вызвала лифт, и он пришёл тихо, с мягким звоном, будто извинялся за то, что заставил ждать.

Женя вошла, нажала кнопку первого этажа. Двери закрылись, и лифт двинулся вниз — медленно, ровно, как будто кто-то невидимый решил в этот раз никуда не спешить. Обычно этот путь занимал несколько секунд, а сейчас тянулся долго, и Женя начала разглядывать стены кабины, чтобы чем-то занять взгляд.

В самом углу, у потолка, сидел паук. Маленький, тёмный, с длинными аккуратными лапками, и от одного его вида у Жени вдруг стало холодно в животе, будто туда упал маленький кусочек льда.

Она отступила на шаг, насколько это было возможно в такой тесной кабине, и прижалась спиной к противоположной стене. Лифт всё ещё ехал — медленно, слишком медленно, — а паук не двигался, просто сидел в своём углу, как маленькая точка на светлом потолке.

Женя подумала, что нужно позвать кого-то, крикнуть, постучать в стену, но постеснялась. А что, если из соседней квартиры выйдет кто-то незнакомый и увидит, что она боится обычного паука? Это было почти стыднее самого страха. Поэтому она молчала и просто смотрела на цифры этажей, которые почти не менялись.

Руки у Жени чесались что-то делать — так бывает, когда внутри тревожно, а тело хочет занятости. Она вспомнила, что в кармане куртки лежит бабушкин рецепт пирога, который она сама переписывала утром на маленькую бумажку, чтобы не забыть пропорции. Женя достала листок и начала читать его про себя, шёпотом, будто повторяла заклинание: два стакана муки, щепотка соли, полстакана сахара, сто граммов масла, растопленного, тёплого.

Она проговаривала рецепт медленно, слово за словом, и вместе с этим задышала иначе — вдох на счёт четыре, пауза, долгий выдох, как учили в детском саду перед сном. Вдох — мука. Выдох — сахар. Вдох — масло. Выдох — яйцо.

Паук за это время не сдвинулся ни на сантиметр. Он просто держался за свой уголок потолка, будто ему там было спокойно и уютно, и никакого дела до кабины лифта и до девочки внутри у него не было. Женя присмотрелась внимательнее и заметила, что он совсем крохотный — размером с ноготь на мизинце, — и лапки у него сложены аккуратно, почти изящно, как у балерины, которая держит равновесие.

Лифт наконец дрогнул и остановился на первом этаже. Двери разъехались, и Женя вышла быстрым шагом, но уже без того ледяного холода в животе — просто с обычной спешкой, потому что внизу у подъезда уже стояла бабушка с сумкой яблок в руках и улыбалась.

Они поднялись наверх на другом лифте, том, что рядом, и весь оставшийся день провели на кухне: месили тесто, вырезали полоски для решётки, раскладывали яблочные дольки кругами, будто солнце рисовали на противне.

Вечером, когда пирог уже остыл на столе, а бабушка ушла домой, Женя ещё раз заглянула в переписанный рецепт. Бумажка была чуть смятая, испачканная мукой по краю, со следами сахара, приставшего к чернилам.

Она положила листок в карман куртки, той самой, в которой ездила в лифте, и повесила куртку на крючок у входа.

На кухне остался запах корицы и яблок, пустая миска с прилипшими крошками теста, скалка, забытая на краю стола, и лист рецепта, лежащий в кармане куртки — тёплый, немного смятый, готовый отправиться с Женей в следующий раз, когда лифт снова решит ехать чуть дольше обычного.

Дождь стучал по крыше маленькими быстрыми шагами, барабанил по лужам и шуршал в листьях старой липы во дворе. Ветер гонял по асфальту жёлтый лист, а где-то вдалеке звенел трамвай.

Валя стояла на остановке с автобусным билетиком в кармане куртки и ждала маму. Мама работала в лавке древностей на другом конце города, и сегодня, впервые, Вале доверили важное дело: самой доехать три остановки и отнести бабушке пирог, который испекли утром. Взрослая работа, самая настоящая — раньше её всегда провожали за руку.

Автобус пришёл, тяжело выдохнул дверями, и Валя вошла, показала билетик, села у окна с коробкой пирога на коленях. Всё было хорошо, пока на второй остановке в автобус не зашёл человек с большой рыжей собакой на поводке.

Собака была самая обычная, лохматая, с высунутым языком, но у Вали внутри всё сжалось, как кулак. Она отвернулась к окну и стала очень внимательно смотреть на дождь.

Автобус качнулся и остановился совсем не на той остановке, где ждала бабушка, а перед высокими коваными воротами, за которыми виднелся серый замок с круглыми башнями. Дверь автобуса открылась сама, и водитель почему-то молчал, будто его и не было. Валя, крепко держа коробку с пирогом, вышла — а автобус растаял в дождевой пелене, как будто его никогда и не было.

Ворота были приоткрыты, и Валя, немного помедлив, вошла во двор. Замок был огромный и очень тихий — только капли дождя стучали по крыше и по железным флюгерам.

В большом зале, среди сундуков — маленьких, больших, окованных медью и золотом, — сидел на троне тощий старичок в короне, которая всё время сползала ему на нос. Он деловито считал монеты, звеня ими на весу, и разговаривал сам с собой:

— Тысяча двести сорок один, тысяча двести сорок два... Ах, какое богатство! Целых сто восемь сундуков! Кто ещё может похвастаться такими сокровищами, как я, Кощей Бессмертный?

— Никто, наверное, — сказала Валя.

Кощей вздрогнул и чуть не выронил монеты.

— Ой! Гостья! Настоящая! Как давно у меня не было гостей... Заходи, заходи, показывай пирог — небось, у тебя там что-то вкусное!

Валя объяснила, что заблудилась, что несла пирог бабушке, а автобус привёз её сюда. Кощей важно кивал, будто всё понимал, а потом предложил:

— Оставайся у меня! Будем сундуки считать вместе, весело же!

— Не очень весело, — честно сказала Валя, глядя, как одиноко звенят монеты в пустом зале. — А у тебя тут собака есть?

— Была одна, во дворе, сторожевая, — вздохнул Кощей. — Да я её и не завёл толком, боюсь я её немного, если честно. Лает громко, а я тощий, пугливый.

В этот момент за окном действительно послышался лай — низкий, гулкий, отражающийся эхом от каменных стен замка.

Валя замерла с коробкой в руках. Кощей тоже замер, спрятавшись за сундук.

— Слышишь, как страшно? — прошептал он.

Валя остановилась и стала слушать — не собаку, а всё вокруг. Дождь по крыше — тук-тук-тук. Капли с крыши в бочку — плюх. Ветер в трубе замка — у-у-у, тихонько, как в пустой бутылке. И где-то за всем этим — лай. Но теперь, когда Валя вслушалась внимательнее, она заметила, что лай был не сплошной, а с паузами, будто собака сама к чему-то прислушивалась и звала кого-то в ответ на дождь.

— Она не злится, — сказала Валя тихо. — Она просто разговаривает. С дождём, наверное. Или скучает, как ты со своими сундуками.

Кощей выглянул из-за сундука.

— Правда? А по звуку и не скажешь.

— Звук — это ещё не всё, — ответила Валя и, крепко держа коробку с пирогом, пошла к двери во двор.

Там, под навесом, сидела большая лохматая собака на цепи, вся мокрая от дождя, и выла негромко, почти жалобно.

Валя подошла не спеша, остановилась на безопасном расстоянии и снова прислушалась: вой становился тише, когда она стояла спокойно, и громче, когда она пятилась.

— Ты просто мокрая и одна, — сказала Валя. — Совсем как Кощей со своими сундуками.

Она достала из кармана автобусный билетик — простой, бумажный, с синей полоской — и положила его на край миски у собаки, как маленький подарок, знак, что кто-то заглянул. Собака перестала выть и понюхала билетик, а потом тихо вильнула хвостом.

Кощей, робко выглянувший во двор, ахнул:

— Она добрая!

— Она просто ждала, чтобы её услышали, — сказала Валя.

Втроём они укрыли навес получше от дождя, отнесли пирог бабушке — оказалось, что от замка до её дома всего пара шагов через сад, — и бабушка напоила всех чаем, а Кощей впервые за долгое время смеялся так, что корона совсем съехала набок.

Дождь стучал по стеклу всё тише, будто устал за день, а Валя сидела с чашкой чая и знала: если снова станет тревожно, нужно просто остановиться и послушать — какие звуки вокруг, из чего они сделаны и о чём на самом деле говорят.

На деревянной катушке лежала лента — узкая, синяя, с мелким рисунком из белых звёздочек. Она была скручена так плотно, что казалась спрессованной пружиной, готовой развернуться и полететь по всему магазину, если её отпустить хоть немного.

Женя держала эту катушку в руках, потому что мама дала ей список из пяти поручений: купить синюю ленту со звёздами, две пуговицы для пальто, катушку белых ниток, метр клетчатой ткани для кухонных полотенец и — самое непонятное — «спросить у Кефира про заказ».

Магазин тканей был большой, с высокими стеллажами рулонов, и чем дальше вглубь, тем темнее становилось между полками — свет не доставал до самых дальних рядов. Мама осталась у кассы разговаривать с продавщицей, а Женя пошла выполнять список сама, потому что уже большая и справится.

Первое поручение — лента — было выполнено легко: катушки со звёздами лежали прямо у входа, на свету. Второе — пуговицы — тоже нашлось быстро, в прозрачной банке возле кассы. С нитками пришлось походить, но белая катушка обнаружилась на средней полке, между красными и зелёными.

А вот клетчатая ткань лежала в самом конце магазина, там, где полки становились высокими, как деревья, и свет из окон почти не долетал.

Женя шла между рядами рулонов, и ткани свисали с полок мягкими волнами, будто занавес в театре теней. И там, в самом конце проёма, она увидела его.

Силуэт.

Он стоял неподвижно у последней полки — высокий, тёмный, с чем-то вроде вытянутой руки и странной округлой головой. И, кажется, смотрел прямо на неё. Не двигался. Просто смотрел.

Сердце Жени застучало быстрее, а ноги как будто вросли в пол между рулонами шерсти и хлопка. Она замерла, крепко сжимая в руках катушку ниток, и подумала: не буду смотреть, пройду мимо быстро.

Но список ещё не был закончен. Ткань лежала именно там, рядом с силуэтом.

Женя сделала глубокий вдох — такой, чтобы живот надулся, как воздушный шарик — и медленно выдохнула. Потом ещё раз. Руки её, занятые катушками и пуговицами, вдруг показались ей полезными: пока пальцы держат нитки и ленту, страху почти не остаётся места, чтобы разрастись внутри.

Она подошла ближе, стараясь не отрывать взгляд от силуэта, чтобы понять его раньше, чем он поймёт что-то про неё.

И чем ближе она подходила, тем яснее становились очертания. Вытянутая рука оказалась деревянной вешалкой для рулонов, приделанной к полке. Округлая голова — свёрнутым мотком шерстяной пряжи, надетым сверху для хранения. А глаза, которые, казалось, смотрели прямо на Женю, были всего лишь двумя пуговицами, случайно оставленными кем-то на полке, — они блестели, отражая дальний свет от окна.

Силуэт стоял здесь, наверное, уже много дней. Никто просто не смотрел на него так внимательно, как Женя сейчас.

Она протянула руку и осторожно сняла клетчатую ткань с полки рядом с этой смешной вешалкой-фигурой. Взгляд «силуэта» больше не пугал — он был неподвижным, потому что был всего лишь деревом, шерстью и двумя забытыми пуговицами.

Оставалось последнее поручение — про Кефира. Женя вернулась к кассе, где мама уже упаковывала покупки, и спросила у продавщицы:

— А где мне найти Кефира? Мама просила спросить у него про заказ.

Продавщица улыбнулась и махнула рукой в сторону подсобки. Оттуда вышел рыжий кот, важно щурясь, с колокольчиком на ошейнике.

— Это наш Кефир, — сказала продавщица. — Он тут главный по заказам, хотя больше любит спать на рулонах бархата.

Кефир подошёл к Жене, потёрся о её ногу и, будто в благодарность за визит, оставил на её кофте маленькую рыжую шерстинку. Женя в ответ протянула ему уголок клетчатой ткани — просто дала понюхать, ничего особенного, — и кот важно кивнул, как будто одобрил выбор.

Они с мамой вышли из магазина, когда за окнами уже темнело. Женя держала пакет с покупками и думала о том, что в тёмных углах чаще всего прячутся вешалки, мотки пряжи и забытые пуговицы, а не что-то страшное. И если руки заняты делом — счётом покупок, лентой, дыханием — то и смотреть в темноту становится совсем не сложно.

Дома, вечером, она сложила ленту, пуговицы и нитки на столе рядом с кроватью, аккуратно, по порядку, и уснула, зная, что завтра, если в комнате снова покажется странный силуэт, она просто подойдёт и посмотрит на него внимательно.

— Слава, привезёшь мой брелок с ключами? Я забыла его на мойке машин, — сказала мама, протягивая телефон с адресом. — Папа за рулём, а я перезвоню тёте Свете. Заскочи туда сам, пока мы едем.

Слава кивнул важно. Дело было секретное: через два дня мамин день рождения, и подарок — фотоальбом с их поездками — уже почти готов. Главное было не выдать сюрприз раньше времени, а сейчас случилась ещё одна маленькая тайна.

Мойка машин вечером оказалась тихим местом. Огни фонарей горели через один, и в углу, где стояли щётки и вёдра, залегла густая тень.

— Брелок должен быть где-то там, — прошептал Слава сам себе, разглядывая пол.

Он подошёл к тёмному углу и остановился. Тень там была особенно плотная, будто кто-то специально её туда сложил.

Слава присел на корточки и начал искать. Пальцы наткнулись на что-то мягкое — старую тряпку. Потом на что-то холодное — гаечный ключ. Брелка не было. Зато нашлась потерянная перчатка, а мамин брелок словно испарился.

— Ну и Бормотуша ты, — вдруг сказал Слава тени в углу. Слово выскочило само, и стало смешно. Бормотуша — так себе имя для страшного. Похоже на бабушкину кастрюлю с кашей, которая всегда что-то бормочет на плите.

Тень от этого совсем не изменилась, но перестала казаться загадочной. Просто тёмное место, где лежат забытые тряпки и гаечные ключи.

Слава включил телефон, и узкий лучик света скользнул по углу. Там, между шлангом и ведром, блеснуло что-то маленькое.

— Нашёл! — крикнул он и сам взял брелок, без чьей-то помощи.

В машине он покрутил находку в руках и подумал, что завтра допишет последнюю страницу альбома. А Бормотуша пусть сидит себе в углу мойки — пускай бормочет, никому не мешает.

Шур-шур-шур — это ткань скользила с полки прямо в руки Вали.

Сегодня он был главным помощником в маминой лавке тканей. Мама сказала: "Валя, мне очень нужна твоя помощь, времени совсем в обрез — покупатели придут с минуты на минуту!" И убежала за коробками в дальнюю комнату.

Валя расправил плечи. Он теперь настоящий продавец! Нужно сложить рулоны бархата вон туда, а катушки ниток — вот сюда.

Он взял самый большой рулон тёмно-синей ткани и понёс к полке. Но рулон оказался хитрым — выскользнул из рук и покатился по полу, разматываясь и разматываясь! Он покатился прямо под большой стол с тканями, а туда почти не проникал свет.

Валя заглянул под стол. Там было темно-темно, как в берложке. Сердце застучало быстрее.

"Мне же нужно достать рулон, — подумал Валя. — А то мама будет искать".

Он замер и прислушался. Что тут вообще слышно?

Тик-так — где-то тикали часы. Кап-кап — булькала вода в чайнике. Шур-шур — мама шуршала коробками рядом. А ещё — его собственное дыхание: вдох, выдох, вдох, выдох.

И вдруг темнота под столом показалась совсем не пустой и не страшной — она была просто комнаткой, полной звуков, как радио, которое забыли выключить.

Валя хихикнул. Он на четвереньках залез под стол, ткань оказалась мягкой, как одеяло, и щекотала нос. Он вытащил рулон, весь обмотавшись синей тканью, и вылез оттуда похожий на маленького синего слонёнка.

Мама увидела его и рассмеялась так, что чуть не выронила коробку.

С того дня Валя всегда носит в кармане три вещи: маленький фонарик-брелок, который светится тёплым жёлтым светом, воображаемые "часики послушать звуки" — просто замереть и посчитать, что слышно, и весёлое воспоминание про синего слонёнка из-под стола, которое всегда заставляет улыбнуться в темноте.

Тссс. Подойди ближе, я расскажу тебе один секрет про Валю.

Валя пообещала маме, что завтра они пойдут к врачу — просто проверить, как растут её косточки и зубки. И вот настало утро, а Валя вместо этого сидела на балконе, среди горшочков с рассадой, и очень старательно делала вид, что занята важным делом: поливала маленькие ростки помидоров из лейки-брызгалки.

Кап. Кап. Кап-кап-кап. Вода звенела, стукаясь о листики, и этот звук был таким мягким и домашним, что совсем не хотелось никуда идти.

— Валя, пора собираться, — позвала мама из комнаты.

Валя вздохнула так громко, что даже росток огурца качнулся. В животе что-то шуршало, будто там завёлся маленький жук-беспокойник. Она вспомнила слово «укол» — оно звучало резко, как «щёлк!» ножниц.

Но Валя обещала. А обещания держат даже те, у кого в животе жук-беспокойник.

Она наклонилась к рассаде и прошептала листикам:

— Вы тоже боитесь, когда вас пересаживают в новую землю? А потом растёте себе и растёте.

Ветер тихонько зашуршал в ответ — шшш-шшш, — будто соглашался.

И тогда Валя придумала песенку. Прямо на ходу, пока надевала кофту:

— Кап-кап, шшш-шшш, я иду, не страшно мне,

Дышим вместе — вдох-выдох, — и растём, как в тишине!

Она напевала её всю дорогу до поликлиники, тихонько под нос, и жук-беспокойник в животе как будто засыпал под эти звуки. У врача Валя дышала медленно — вдох носом, выдох ртом, как шелест листьев на балконе, — и даже улыбнулась, когда всё закончилось быстрее, чем она допела свою песенку до конца.

А дома, на балконе, лейка так и стояла рядом с горшочками. Капли воды блестели на листьях, тихо-тихо стекая вниз, и в комнате было так спокойно, будто кто-то заботливый только что здесь всё полил и ушёл отдыхать.